Эксклюзив
Гущин Виктор Викторович
26 апреля 2016
1244

День, когда отец победу праздником ещё не считал

                К 71-ой годовщине Победы и 100-летию Отца.

Виктор   ГУЩИН, политолог, публицист.

Автор книги «Умение предвидеть. Как этому научиться»

 

Так уж сложилось, что любая попытка воспоминаний, о ком бы или о чем бы ни заходила речь, начинать приходиться с самого себя. Таково требование жанра, иначе воспоминаний не получиться, а будут досужие размышления невесть по какому поводу. Итак, приступим.

Родился я в 1942-ом году в Москве, на закате 28 марта в семье боевого летчика вполне по-боевому, фактически под бомбежкой. Судя по обратным подсчетам, зачат был как раз в июне 1941-го. Не позднее 25-го.В тот день мой отец, Гущин Виктор Федотович, даже не успев защитить диплом об окончании Высшей военной Академии, куда попал на учебу по путевке комсомола, специальным распоряжением Генштаба был направлен в действующую армию.

Конкретно в авиацию, хотя Академия была в основном ориентирована на танковые войска. Благо, воинская специализация была универсальной, которую в авиации принято называть штурманской. Вплоть до Победы и даже неделю сверх того, в жестоких боях над Восточной Пруссией, где отдельные воинские части германский войск продолжали сражаться даже после подписания акта о безоговорочной капитуляции.

Еще до этого дважды был сбит, оба раза над оккупированной врагом территорией Белоруссии. Но отцу исключительно везло, в обоих случаях ему удавалось приземляться на парашюте в партизанских зонах, чему он сам удивлялся. Теперь-то я знаю почему, точнее догадываюсь. Но об этом в конце очерка.

 Из партизанских расположений его всякий раз перебрасывали «к своим» через линию фронта. Тогда в отношении летчиков это была обычная практика. И опять полеты, вплоть до мая 1945-го. К тому времени   отец был награжден двумя боевыми орденами, - Красной Звезды и Отечественной Войны, медалями «За Отвагу» и «За Боевые Заслуги», которые просто так не давали.  И ни одного боевого шрама или метки.

Воевал как заговоренный. Зато дважды чуть не погиб в совершенно идиотских ситуациях. В первый раз, как свидетельствуют устные семейные хроники, это случилось в начале войны. Отец вместе с ещё двумя сослуживцами-однополчанам, был командирован из воинской части в Москву за пополнением летного состава. Естественно, не мог не заглянуть домой, не навестить беременную жену, которая «ещё не родила, но вот-вот  должна была  родить»

Теперь даже в самом названии улицы, на которой   стоял наш дом , -  Рочдельская,  -  я  усматриваю    закодированный смысл  не только отцовского, но и моего собственного жизненного предназначения. В 1991-ом на том же самом месте стоял уже другой дом, который в ту пору называли «сахарным, а ныне «родильным домом» российской демократии.

Едва отец успел переступить порог, обняться и перекинуться несколькими словами с близкими, как завыли сирены воздушной тревоги. Мама с моей бабушкой, об этом потом всю жизнь вспоминали обе, заторопились укрыться на время бомбежки в отрытую под углом сарая «щель-укрытие», явно намереваясь увлечь за собой и отца.

 Он наотрез отказывался, заявив, что уже не раз не под такими бомбежками успел побывать и от «зажигалок прятаться «в щелях» не намерен. Лучше подремлет часок на диване. Но женщины сумели настоять на своем. Когда потом вернулись, - можете себе такое представить?! – пружинный диван, на котором намеревался расположиться отец, был пропорот насквозь. Как потом выяснилось, залетевшим через открытую форточку осколком. Фантастика! В комнате ни кусочка битого стекла. Осколок застрял в полу под диваном.

Второй раз судьба отвела от отца неминуемую гибель по собственной глупости, где-то в январе 1945-го. Полк авиационной разведки, в котором к тому времени служил отец, отвели вглубь фронта на переформирование. Расположились на берегу какой-то речки, отец называл, но я не запомнил.

        Знаю, что опять где-то в Белоруссии, севернее   Орши. Может это был один из притоков Днестра.

        В отличие от обычной боевой обстановки дисциплинарный режим тылового существования был гораздо более вольготным, в том числе и в отношении нормирования «спиртового довольствия», что   не    замедлило сказаться не только на объемах выпивки, но и на росте запросов на разнообразие сопутствующей традиционной закуски.

        В итоге всё это привело к намерению «наглушить рыбки» через выдолбленную в ледовом панцире реки прорубь. Ума хватило не метать гранату прямо с края лунки, а с бугорка, что на берегу. Метать вызвался отец. Ему это по должности было положено. В экипаже бомбометанием управляет штурман. Все остальные укрылись за бугром. Отец метнул «лимонку» и …в прорубь не попал. Граната разорвалась на льду, буквально в двадцати метрах от отца.

        В этой зоне, разлетающиеся веером осколки, должны были бы поразить всё живое вокруг. Два из таких осколков, на груди и на спине, распороли отцовскую летную кожаную меховую куртку до самой подкладки, но по телу даже не царапнули. Видимо, после броска отец инстинктивно   развернулся по направлению к взрыву боком. Вне зоны поражения от разлетевшихся осколков, оказалась только строгая поза «в профиль».  Пять сантиметров вправо-влево шансов на спасение уже не оставляли.

        Несколько слов о маме, Вере Матвеевне, и её ближайших родственниках, носивших, как и она сама, «в стахановскую» эпоху, очень знаменитую фамилию Васильевы. Моя бабушка, Васильева Мария Васильевна, в начале тридцатых годов работница Трехгорной мануфактуры вместе со ставшей впоследствии «Героем социалистического труда» ивановской ткачихой Марией Виноградовой, взялись доказать, что управятся работать сразу на двадцати пяти станках. Тогда это считалось мировым рекордом производительности…

          Шансы на победу, были равны, быть может у бабушки чуть выше. Так считали в семье. И не только. Плакатный портрет бабушки был вывешен на здании ГУМА напротив Мавзолея, потом перекочевал на обложку «Огонька». Памятный экземпляр журнала еще долго хранился в семейном архиве. Однако, по стечению обстоятельств, а главное, по требованию мужа, человека довольно «домостроевских» правил и убеждений, ей пришлось со «стахановской дистанции» сойти и перенести свой ударнический пыл с трудовых подвигов на воспитание трех сыновей-богатырей и красавицы-дочки.

       Вовсе не исключаю, что мой дед, Васильев Матвей Васильевич, я был его любимым внуком, «приревновал» свою супругу, мою бабушку, не только к стахановской славе и почету, но к своей собственной   карьере и биографии. Дело в том, что отнюдь не его бухгалтерская репутация, а ткацкие навыки и умения супруги, привели всю семью   к переезду из города Ярцево, что на Смоленщине, в Москву.  Специальное решение о её переводе в столицу вместе со всей семьей, было принято на этот счет правительством.

       Зная характер деда, нисколько не сомневаюсь, что  государственную опеку, карьерное отставание от супруги воспринимал очень болезненно, вознамерившись, по всей видимости, доказать, что он сам в состоянии обеспечить всем необходимым семью, в том числе и проживанием в столице. В последующие годы мой дед это доказал. Накануне войны он по спецпризыву попал в финчасть Генерального Штаба Вооруженных Сил, которую, благодаря высокой квалификации  вскоре возглавил в чине полковника, хотя должность была  генеральская.

         Стремление быть в своем деле лучшими, всегда оказываться на переднем крае, переняли у своих родителей, матери-стахановки и отца-начфина Генерального штаба все четверо детей. Старший сын, Александр Васильев стал лучшим токарем-универсалом в авиационном КБ Ильюшина, которому Генеральный конструктор поручал работу над самыми сложными узлами будущих воздушных лайнеров. И весьма нередко получал   их назад не только мастерски исполненными, но еще и улучшениями, которые в чертежи даже не закладывались.

           Средний, Юрий, с малых лет зарекомендовавший себя талантливым рисовальщиком, как только началась война дважды   пытался сбежать на фронт или хотя бы к партизанам, но увы. Оба раза его отлавливали и возвращали домой. К 1943-му году, слегка повзрослев, решил пойти иным путем: умудрился так «подретушировать» метрику, что сразу повзрослел на два года, что позволило предъявить себя    качестве добровольца.  В военкомате «подлога» не   углядели.

            Сначала попал в снайперскую школу, оказавшись на фронте, на самой его передовой линии, где же ещё быть снайперу, зарекомендовал себя отчаянным храбрецом. Очень скоро был уже среди разведчиков, специализация которых сводилась в основном к проведению разведки боем. Но и этого показалось мало. Напросился в танковый десант, считавшийся уделом штрафников. Здесь его и настигла воинская слава, о которой по молодости так тосковал.

            Участвуя в глубокой разведывательной танковой   операции уже на территории Австрии, группа танков, в которую входила и машина, на борту которой были  десантники вместе с Юрием, продвинулась вперед так быстро, далеко и успешно, что противник воспринял её действия как мощный танковый прорыв, отступил на солидном участке фронта.

            Танкисты и десантники   так увлеклись атакой, что не заметили, что оказались у немцев глубоко в тылу, в тихом австрийском поселке, где на окнах домов, даже светомаскировки не было. Да и связь с командованием прервалась. По всей видимости мощности радиопередатчиков, установленных в танках, для этого  расстояния уже не хватало.

              Пришлось спешиться для проведения группового военного совета. Ситуация сложилась тревожная. Карт местности нет, связь со   своими отсутствует, территория незнакомая, контактов с населением никаких. Позади тишина, впереди тишина, и только откуда-то справа, хоть и глухо, доносились звуки артиллерийской пальбы. Юрий предложил двигаться именно в этом направлении, взяв на себя роль «поводыря», поскольку хоть чуть-чуть владел немецким. Пересел на головной   танк и в путь.

                 Но это было только начало. Поскольку главным военным делом теперь стала ориентация на местности, командование всей группой перешло к Юрию, хотя он и был-то всего лишь сержантом. Навыки разведчика, владение языком, пусть и скудное, а главное, уверенность в себе, решительное бесстрашие, сделали свое дело: группа признала его командиром. Не по званию, не по должности, по существу.

                 Полагаю, никто не сомневается, что танковый рейд по вражеским тылам почти-что наугад не стал прогулкой. Было несколько довольно серьёзных стычек с противником. В ходе одной из них, группе несказанно повезло, у неё в руках, в качестве пленного, оказался штабной офицер разведки, довольно сносно говоривший по-русски.

                   От него Юрий   узнал, что немецкое командование действительно восприняло прорыв группы как начало крупной советской наступательной операции, против которой малыми силами было приказало в бой не вступать, пока не выяснится направление «главного удара».

                     Он же сообщил, что слева на севере, куда двигалась группа, тоже возникла какая-то «заваруха». У немецкого командования сложилось впечатление, что эти действия согласованы и нужно сделать всё возможное, чтобы не попасть в «танковый капкан». С помощью пленного офицера удалось сориентироваться в обстановке, обзавестись полевой картой, выбрать наиболее подходящий маршрут движения.

                    После соединения со своими, пленного  офицера передали «наверх» по команде. Он там такого наговорил о «советском танковом десанте», что начальство на этой основе   составило бравурный отчет чуть ли не в Ставку Верховного главнокомандующего. Группу засыпали наградами. Юрию достался даже полководческий орден, то-ли Александра Невского, то-ли Михаила Кутузова «За непосредственное участие в проведении первой войсковой операции на вражеской территории за пределами СССР».

              Правда, после войны жизнь Юрия   не заладилась. Увешанный медалями и орденами сержант, с укоренившимися манерами поведения бравого разведчика, не очень приживался в строю. Когда уже начал было собираться домой с Победой, вдруг вскрылся его трюк с метрикой и так получилось, что именно на 1945-ый год Юрию выпадал срок службы по призыву. Пришлось три урочных года, сверх двух отвоеванных лет, дослуживать.

            После «амурного» рукопашного конфликта из-за девушки-связистки, с таким же как   он по возрасту, но старшим по званию лейтенантом, чуть было не попал под трибунал: поднял руку на офицера, да еще так, что пострадавшего пришлось доставлять до медицинской части на носиках. Спасли былые фронтовые заслуги и заступничество командира полка, который посадил Юрия за руль собственного   мотоцикла с коляской.

            Но дело так добром и не кончилось. Оба разбились в дорожной аварии, в которой прямой вины Юрия не было, -  груженный картошкой колхозный грузовик вырулил с поля прямо на трассу, поперек перегородив   шоссе, так что времени ни объехать, ни затормозить     уже не оставалось. Командир полка, что был в коляске, видя возникшую опасность, инстинктивно поднялся с сидения    на ноги и аккурат лбом угодил в угол груженного кузова. Погиб на месте.

              Юрий с тягчайшими переломами и сложнейшей черепно-мозговой травмой, едва выжил, но натерпеться пришлось изрядно. Начнем с того, что трибунал, от которого вроде бы удалось избавиться чуть раньше, всё-таки состоялся. Отвечать пришлось за то, что не обеспечил безопасность командира.      

          Воинских наград, заслуженных на фронте, лишили. Срок наказания поначалу определили в восемь лет, но потом, по состоянию здоровья, переквалифицировали в условный, вплоть до выздоровления. Однако, груз случившегося всё равно довлел над Юрием долгие годы. Но о боевой юности он никогда не сожалел, более  того, считал  её  самым  счастливым  периодом своей   жизни… 

    На долю младшего из Васильевых, Леонида, он был на несколько дет моложе моей мамы, героического военного времени уже не хватило, пришлось осваивать   необъятное гео-пространство родного Отечества. Поначалу оказался на действительной военной службе радистом в дальневосточной морской пехоте. После демобилизации решил сразу домой не возвращаться, а хотя бы по году поработать на «великих сибирских стройках».

Побывал почти всюду, включая Саяно-Шушенскую, Красноярскую, Богучанскую ГЭС.  Участвовал в монтаже нескольких диспетчерских пунктов Байкало-Амурской магистрали. С момента женитьбы и рождения детей, сына и дочки, вновь осел в Москве, прослыв в профессиональной среде «великим телекоммуникационным умельцем», для которого нет неразрешимых проблем в деле налаживания линий связи.

Семейное стремление «к покорению высот», почти что в прямом смысле унаследовала и моя мама, Вера Матвеевна. С моим будущим отцом Гущиным Виктором Федотовичем они познакомились в очень популярном у тогдашней молодежи московском Аэроклубе в Тушино.

Моя будущая мама, если верить семейным преданиям, уже тогда «взяла верх»: у отца было всего несколько прыжков с парашютом, а у моей будущей мамы, - десятки. Когда отцу хотелось пофорсить, он слыл записным красавцем, у него на мундире слушателя военной Академии появлялся мамин парашютный значок, со специальной подвесной «сережкой», на которой было выгравировано число совершенных прыжков.

Перед самой войной, буквально за считанные месяцы до её начала, 23 февраля 1941 года, мои родители поженились, на всю оставшуюся жизнь совместив два праздника День Вооруженных сил и День рождения семьи. Среди друзей, да и вообще всех знакомых, они считались образцово-показательной «парочкой», как сейчас бы сказали «из голливудского фильма». (В этом месте  предлагаю разместить фотографию, которую  перешлю  дополнительно,В.Г). 

 Их фотографией тех дней любуюсь до сих пор. Они прожили вместе свыше полувека, мы всей семьей, с друзьями и родственниками, отпраздновали их Золотую свадьбу, обоих уже давно схоронил, но, когда вспоминаю, в памяти почему-то всплывает именно тот, свадебный снимок.

Когда, поддавшись настроению, хотел разместить его на мемориальной плите их совместного надгробного памятника, мраморщик категорически отказался это делать, заявив, что таким фотографиям не место на кладбище. Всё равно никто не поверит, что они умерли. От снимка, мол, так и веет светом, жизнью, любовью и счастьем. 

Расставаясь 25 июня, на третий день с начала войны, и мать, и отец, оба будущие, верили, что очень скоро опять окажутся вместе. Быть может даже в одном самолете, как недавно во время парашютных прыжков аэроклубе. И для этого, казалось, были все основания. Отец диплом выпускника Академии и мать диплом пилота «маломоторной авиации», как закончившей обучение в московском Аэроклубе, получали почти одновременно.

Более того, маме, как отличнице, совершившей   несколько десятков самостоятельных вылетов, овладевшей навыками высшего пилотажа, выдали   направление на учебу в Качинское авиационное училище. Так что путь на фронт, поближе к отцу, был в принципе открыт, но не тут-то было.

Решением медицинской Комиссии Гущина Вера Матвеевна была, не то, что от поступления в училище, а вообще от призыва в армию освобождена по причине беременности.  Вопрос о том, что родится именно сын, я, то есть, и что буду носить имя Виктор, был решен тут же, что называется, «не отходя от кассы».             

                Мама потом не раз полушутя   пеняла: «Мечтала стать героиней, а из-за тебя до сих пор остаюсь только матерью». «Зато вполне героической. Ведь родила   практически в бою», всегда парировал я. И это на самом деле так и было.  Весной 1942-го года Москва еще нередко подвергалась вражеским авианалетам. Под вечер 28-го марта   крышу роддома на Мантулинской улице засыпали «бомбами-зажигалками» как горохом. Одна из них, в обезвреженном, конечно, виде, долго хранилась в семье. Потом, в ходе многочисленных разъездов-переездов, затерялась.

         Быть может, еще найдется, как недавно совершенно неожиданно   нашлась фотография отца, сделанная в «день победы», - воспроизвожу как написано, - на фронтовом аэродроме в Восточной Пруссии под Кенигсбергом. «Фотка» долгие годы хранилась в семейном альбоме, в которые, бывает, годами не заглядывают, если не подвернется подходящий случай. Мне, к сожалению, подвернулся. Семейный архив после смерти мамы перекочевал ко мне.

          Сегодня признаюсь: есть за мной тяжкий грех перед отцом, который мне так и не удалось искупить. Когда совершал, то совершенно не понимал, что творю, а когда понял, мужества не хватило сознаться. Он, полагаю, скорее всего, простил бы, да я теперь знаю, что бывают проступки, которые человек сам себе никогда прощать не должен.

         До конца дней отец горевал, что куда-то «запропастилась» медаль «За взятие Кёнигсберга». Медаль особая. Все остальные, в которых присутствуют названия городов, вспомните   Вену, Будапешт, Прагу, Варшаву, выдавались «За Освобождение» и только   Берлин и Кенигсберг, «За Взятие». В чем тут разница объяснять вряд ли стоит. Берлин и Кенигсберг противник оборонял насмерть. Кенигсберг и его окрести, тщательно укрепленные, противник оборонял даже после подписания акта о безоговорочной капитуляции.

          Не удивительно, что этой наградой отец очень дорожил. Она была для него боевой из самых боевых. Отцу и в голову не могло прийти, что медаль приглянулась мне в качестве для популярной среди «краснопресненской шпаны» денежной игры в «расшибалку». Суть игры сводилась к тому, что её участникам   метров с 15-20-ти   нужно было попасть "битком" в выставленную «на кон», стопку монет.

          Монеты, рассыпавшиеся после попадания в них    «орлом» вверх, сразу перекочевывали в карман бившего. Остальные монеты, «решечные», добивали поштучно «вприсядку». Куда бы меня завело пристрастие к этой игре, не знаю. Судя по судьбам тогдашних закадычных приятелей, скорее всего, в «места не столь отдаленные» с небом в крупную клетку. Тюрьмы за воровство или разбой, не миновал почти никто. А я среди них «хороводил».

           Было мне в ту пору лет десять-двенадцать, но «авторитета» хотелось взрослого. Как тут было не воспользоваться для его укрепления сначала подлинными воинскими наградами, а затем и обнаруженным в платяном шкафу под аккуратно уложенными отглаженными простынями отцовским наградным пистолетом «ТТ», (обычное по тем временам место  хранения денег, а  заодно и оружия), которым я тоже решил щегольнуть перед дворовыми  пацанами. Ведь медаль сработала, да еще как.

           По моим прикидкам, боевой пистолет должен был «сработать» еще лучше. Обстоятельство, что отец о действительных причинах пропажи медали так и не узнал, обнадеживало. Однако, у моей «демонстрационной выходки» с пистолетом, видимо оказался случайный свидетель, или кто-то из приятелей «проболтался». Короче, родителям стало  известно про пистолет. Разбираться   откуда, я  потом не стал.

            История с пистолетом, стала для меня жестоким уроком, навсегда отучившим перекладывать на кого-либо собственную ответственность. Узнав о хвастливой проделке с пистолетом, отец пальцем меня не тронул, даже голос не повысил, но побеседовал так, что при воспоминании об этой беседе, у меня, мужика, которому теперь за семьдесят, мурашки    по спине   бегают.     

              Вот как это было. Отец, положив руку на пистолет, что лежал на столе слева, поближе ко мне, спросил, казалось бы, совершенно бесстрастно: «Ты его всё время сам держал или приятелям дал пощупать?». Я признался, что «тетешник», конечно, попросил подержать каждый. «Стрельнуть пробовали?». Да, отвечаю, но только в стену сарая или в землю.

             «У кого-нибудь пистолет выстрелил?» Я замотал головой, нет, мол. «Догадываешься, почему?» Нет говорю, может заряжен не был. «Ошибаешься, с патронами всё в порядке, взгляни, полная обойма. Благодарите Бога, что вот этот крючок не потревожили. Это предохранитель, сдвинули бы его вниз, обязательно кто-нибудь из вас жизнью мог поплатиться, а виноват в всём этом, был бы я. Значит и отвечать за твою губительную шалость пришлось бы мне. Ведь это ты меня под наказание подставил».

               Дальше прозвучали слова, которые я не предполагал услышать: «Бери пистолет, как брал во дворе, бери-бери. Взял, хорошо. Теперь сними предохранитель. Молодец. Теперь наводи ствол на меня и нажимай курок. После того, что случилось, я не знаю   другого способа   научить тебя думать и отвечать за собственные поступки».

                Тогда я впервые и единственный раз в жизни заплакал, безмолвно, просто слезы сами потекли из глаз почти ручьем. И   я, нет, не попросил прощения, я его с тех пор вообще ни у кого не прошу, потому что искренне и твердо    сам себе пообещал   никогда не совершать глупостей, никого не подвергать опасности, даже ненароком не наносить обид, за которые потом пришлось бы стыдиться.

                Сил произнести хоть слово у меня не было. Спасибо отцу, он всё понял правильно. Пистолет из моих дрожащих рук взял как-то аккуратно, а главное, не обидно, ни как улику совершенного проступка, а как талисман примирения. «Вот и молодец. В нашем роду принято правдой, честью и совестью дорожить. Запомни это». Запомнить-то, я, конечно, запомнил, вот только к чему меня это обязывает, осознал далеко, не сразу

                  Лет где-то до тридцати   с   лишним   жизнь вел, на мой взгляд, вполне достойную и успешную. За что ни возьмусь, в учебе, в спорте, разного рода   дружеских состязаниях, турнирах, конкурсах или олимпиадах, всегда   на виду, и очень рано на «первых ролях». Едва исполнилось тридцать лет, а я уже   заведующий отделом и член редколлегнии внешнеполитического еженедельника «Новое время», в ту  пору    одного из самых популярных  и престижных  печатных  изданий.

                 Но очень скоро меня начала   глодать мысль: ну хорошо, статья выходит за статьей, одна  лучше другой, сегодня об одном, завтра о другом. Сначала были информационные заметки, потом политические комментарии, следом аналитические статьи. Дальше-то что? На этом фоне мысли о книжках стали   посещать. Вот тогда впервые и промелькнула идея: хорошо бы выйти на тему, для    разработки   которой   потребовалась    вся жизнь.

                 А дополнительно к этому найти творческий способ не догонять события, не вникать в их суть «задним числом», что называется «опосля», а   научиться    загодя   предвосхищать   события, чтобы   ни одно из них, ни оказывалось    неожиданностью   или   сюрпризом. Значит, с оперативной журналистикой надо «завязывать». Надо подумать над тем, чтобы   переориентироваться на науку.

                 Идея очень быстро обрела реальные очертания. К тому времени я уже накопил довольно солидный опыт взаимодействия с Международным   Отделом ЦК КПСС, став явочным порядком внештатным членом его научного подразделения, которое именовали Консультантской группой. Я и предложил её руководителю Юрию Жилину подумать: не стоит ли мне целенаправленно заняться разработкой практической методики научного прогнозирования политических процессов. Ведь в нашей текущей  работе спрос на такую методику постоянно растет.

                Юрию Жилину идея понравилась, более того, он вызвался сам заняться её практической реализацией, предложив прозондировать на этот счет мнение руководства. В. Загладин, формально он был первым заместителем Б. Пономарева, возглавлявшего Отдел, но фактически сам вел всю текущую работу, встретил идею с неподдельным интересом, сразу предложив оформить её в решение Секретариата ЦК КПСС о направлении меня в целевую аспирантуру Академии Общественных наук при ЦК КПСС.

                Не могу сказать, что я оправдал доверие старших товарищей. Тогда я еще  не  понимал, что  решение  поставленной  передо мной  задачи  потребует  не  трех  лет аспирантской  учебы, а  тридцати лет  упорного целенаправленного  труда. Хотя трудился изо всех сил. Изо дня в день сидел над книгами и   изучением разного рода документов   с   девяти утра до   девяти     вечера, вплоть до закрытия читального зала. Именно в ту пору родилась практика, которую активно эксплуатирую  с 1980-го года по сей день: примерять каждый документ или политический текст любой исторической давности к современным событиям. И наоборот, искать истоки актуальных событий, в аналах прошлого.

                   Таким образом учился находить в них тематические параллели и поводы для   актуальных содержательных ассоциаций, которые, собственно, и составляют аналитическо-прогностическую связь времен, из которых только и может складываться научное предвидение. С течением времени сделанные за время учебы выводы и навыки стали обрастать эмпирическим   доказательным материалом, который   воплотился в вышедшей в прошлом году книге «УМЕНИЕ ПРЕДВИДЕТЬ.КАК ЭТОМУ НАУЧИТЬСЯ. Практическая методика научного прогнозирования политических процессов».

                  Сегодня из этой   книжки¸ прежде чем поведать еще одну примечательную историю об отце, ради которой, как я считаю, судьба    и оберегала его так тщательно всю минувшую войну, попробую вкратце пересказать сюжет о том, как мы с ним вместе, точнее один на один, отмечали недавно его столетний юбилей. Всё было, ну совсем по   Маяковскому: «В комнате нас только двое, я и фото отца на столе».

                   14 августа 2014 года моему отцу Гущину Виктору Федотовичу исполнилось  бы 100 лет. Я достал из семейного альбома его фотографию в поношенной гимнастерке, с двумя медалями, – «За отвагу» и «За боевые заслуги», и двумя орденами – «Красной звезды» и «Отечественной войны». На обороте снимка натренированной штурманской рукой четко написано: «Инстербург.(Восточная Пруссия). Фото в день победы». Я не ошибся, оба слова, «день» и «победы», написаны с маленькой буквы. Воевать и побеждать было его работой, и он, судя по фотографии, праздника ещё не успел почувствовать.

Это уже потом стали произносить эти слова с пафосом и с большой буквы писать. В те края, где отец фотографировался, День Победы уже пришел, а война еще продолжалась. Поэтому и лицо совершенно не радостное, даже улыбки нет,- в такой-то День!,- глаза уставшие, гимнастерка помятая, на плечах тряпочные капитанские погоны и медали косо повешены. Видно, на груди появились только для того, чтобы перед фотоаппаратом при полных регалиях предстать.

14 августа фотографию отца поставил на стол, налил полстакана спирта из бутылки, что хранится дома в медицинских целях, выпил залпом, чего вообще никогда прежде не делал и поблагодарил его за то, что научил смотреть на всё, что происходит вокруг прямо, честно, с умом. Не словами научил. Он был крайне неразговорчив, а выступать публично вообще стеснялся. Жизнью своей научил.

А теперь настало время раскрыть обещанную магическую тайну: ради чего же   всё-таки   судьба сохранила отцу жизнь, провела его через выпавшие на его долю испытания минувшей войны, где забавное от смертельно  опасного порой   не отличишь. Бывают невероятные события, которые нельзя выдумать.

Фантазии не хватает. И только в этом году, то есть именно в 2014-ом,(этому событию  была посвящена  одна  из передач  5 ТВ- Канала  "Момент истины", -В.Г)   независимо от меня выяснилось: всё, о чем пойдет речь, абсолютно достоверно при том, что остается в полной недоказуемости, поскольку документов никто не предъявляет. Да и не предъявит, скорее всего, ещё  очень  долго или вообще  никогда. 

На долю нашей семьи, оттуда и сведения, выпала тяжкая ноша. Рассказываю по самой упрощенной схеме, из экономии места, опуская интереснейшие детали. В 1962 году мой отец Гущин Виктор Федотович, к тому времени подполковник, участник войны, служил в Центральном Управлении ВВС, в ближайшем окружении Маршала Авиации В. Вершинина.

Насколько я знаю, на протяжении всей своей жизни, отец был воплощением профессионализма, долга и чести. После увольнения из военной авиации в запас он еще долгие годы работал в КБ Чаломея, после смерти Королева фактически возглавившего отечественное ракетостроение. 

Отец на «Фирме» отвечал за научную организацию труда. В ту пору мне было трудно об этом судить, но по опыту общения с коллегами   отца, мы все жили по соседству, я знал, в деле организации работы, включая делопроизводство, а речь в данном случае шла об обороте конструкторско-проектной документации, а не канцелярских бумаг, отцу не было равных. Тайна, о которой мне предстоит рассказать, именно с таким видом работы и связана. 

Помню день, приходящийся как раз на самое начало Карибского кризиса, когда отец пришел домой гораздо позже обычного, сильно встревоженный. Вообще-то он был человеком крайне уравновешенным, даже флегматичным. А тут прямо лица на нем не было. На мой вопрос, «что случилось», буркнул что-то невнятное и прямо на кухню, или как говорили в нашей семье, «на женскую четвертинку». 

Отец с матерью, помимо того, что были супругами, сильно дружили, как это принято в авиации. Ведь они познакомились в аэроклубе, во время парашютных прыжков. В феврале 1941 года, на День Красной Армии поженились, отец с первого дня войны оказался на фронте. Маму тоже призвали. Она должна была служить в истребительной авиации, беременность помешала. В марте   1942-го родился я. 

Мне важно об этом рассказать потому, что ситуация оказалась сугубо драматургической, развитие которой надо представлять себе в деталях и лицах. Я не должен был ничего слышать из того, о чем говорили родители. Они до конца своих дней, конечно же, догадывались, что мог слышать, но сами об этом не спрашивали. Они в тот вечер шептали же друг другу на ухо так, как шепчут на сцене Малого театра: на галёрке слышно. Во всяком случае, до тех пор, пока разговор продолжался на кухне, я был в курсе того, о чем шла речь.  

Отец получил задание провести ревизию документов, связанных с отправкой ракет на Кубу. На руки всё выдавалось под расписку, каждая бумажка на строгом учете. В распоряжении оказалось несколько папок, прошитых, пронумерованных, после каждого просмотра проштемпелеванных, так что в случае появления даже мельчайших помарок или,  наоборот, «подчисток»,  вообще  любой  дефект  или несанкционированное вторжение, тут же обнаружится, кто к папкам  прикасался или вносил изменения, делал поправки. 

Проблема состояла в том, что «прореху», которую обнаружил отец, можно было выявить только при определенном сочетании полученных на руки документов. Ни одна конкретная папка, взятая порознь, обнаруженной информации не предоставляла. Как они до этого перетасовывались, в тогдашнюю докомпьютерную эпоху установить было практически невозможно. А установив, следовало прийти в ужас и объявлять всеобщую боевую тревогу. Ставить всю страну под ружьё. 

Одно из двух: либо случилась губительная оплошность, либо против страны совершена невиданная и неслыханная диверсия. Ракеты были доставлены на Кубу в неверной комплектации. Подмена или случайная оплошность была мизерной, но в результате боеспособность ракеты утратили полностью. Советский Союз этими ракетами американцев начал пугать, а они, оказывается, из себя никакой угрозы не представляют. Всего лишь «кукиш в кармане». Узнай об этом американцы, неминуемо произойдет неслыханная катастрофа, страна окажется на грани гибели!!!. Смысл случайно обнаруженной моим отцом тайны, состоял именно в этом. 

Как быть?! В руках моего отца по сути дела оказалась не только судьба советско-американских отношений, мировой политики, пожалуй, что и мира как такового. Философский гамлетовский вопрос «Быть или не быть?» в новой ракетно-ядерной версии «Докладывать или не Докладывать?», превратился, с одной стороны, в глобально-политический, а с другой, – в лично-семейный. Но по накалу страстей «действующих лиц» вполне шекспировским. Это помню до сих пор. Большего стресса, чем тогда, я в жизни не переживал. 

Фразеологический оборот, довольно распространенный в то время, «держать судьбы войны и мира в своих руках», совершенно нежданно-негаданно для моих родителей, вообще для нашей семьи, обрел вполне конкретный смысл. Тогда и я впервые зафиксировал в своём сознании мысль, что прямо на моих глазах, хотя и без моего непосредственного участия, решается мировая проблема, значит и я за всё происходящее в ответе, если не прямо сейчас, то вообще по жизни. 

Я, конечно же, заранее знал, что меня к обсуждению, тем более решению возникшей проблемы не привлекут, и где-то в тайне был этому рад. Ставя себя на место отца, спрашивал, какой бы я сделал выбор, и не находил ответа. Вариант, что полученные отцом сведения, могут оказаться всего-навсего «должностной проверкой на вшивость», – «Доложишь? Молодец. Не доложишь? Разгильдяй, и может быть, даже враг», – сразу отверг. 

С такой практикой в нашей семье были хорошо знакомы и отлично понимали, как подобная провокация может выглядеть. Мой дед, Васильев Матвей Васильевич, к тому времени он был еще жив, заканчивал службу в Вооруженных Силах в звании полковника, в должности Начфина Генерального Штаба, поэтому сам такого рода проверкам подвергался неоднократно.

Да, что греха таить, и своих подчиненных аналогичным способом на «добросовестность, аккуратность и бдительность» проверял. Тогда такое считалось обычным делом, не раз аналогичные «эпизоды», называемые между нами «мякиной», обсуждались дома за обеденным столом. 

В варианте с документами, оказавшимися в руках отца, такая провокация была заведомо исключена. На её изготовление и организацию потребовалось бы столько знаний и умений, столько времени и людей, всего лишь для того, чтобы уже в сотый раз убедиться в надежности человека, прошедшего через самые тяжкие испытания. Вряд ли это было возможно и необходимо. 

Да к тому же профессионал такого уровня, каким был отец, любую «липу» распознал бы с первого взгляда. Здесь же он воспринял случившееся всерьез. Без каких бы то ни было скидок на случайные, тем более «намеренные» ошибки или стечение обстоятельств. Реальность и достоверность сведений, почерпнутых не столько из содержания документов, сколько из их сочетания и сопоставления, сомнений не вызывала и оказалась доступной отцу именно в силу его высочайшей квалификации. 

Чем руководствовался отец, принимая решение, не знаю до сих пор, но уверен, и теперь это подтвердилось, он об обнаруженной «информационной мине», способной привести к тягчайшим вполне предсказуемым последствиям, никому не доложил. Я в этом уже тогда убедился. Пока горячее дыхание Карибского кризиса через теле- и радиоприемники долетало до нас, напряжение в доме не спадало. И только после того, как по тем же «приемникам» протрубили «отбой», мы все с облегчением вздохнули. Пронесло.

А ведь «пронесло» только потому, что у отца в ту пору хватило мудрости и мужества переступить через формальное понимание «офицерской чести и долга», которым он всю жизнь служил верой и правдой. Он включил мозги, а не просто взял под козырек. Я это понял уже потом, размышляя о случившемся, непосредственно с отцом об этом даже не перемолвились.

Только с мамой, уже после его кончины, разговор был, но сбивчивый. Она до конца жизни так и не разобралась, о чем можно сказать, а о чем следует молчать даже под пытками. В ней воинская советско-патриотическая закалка, видно, засела навсегда. Такое было поколение. Порой на них в мирной жизни выпадали испытания, похлеще, чем на войне. 

В конечном итоге, всё пришлось додумывать самому. В уме было перебрано множество вариантов, но сводилось всё в конечном итоге к одному: докладывать не имело смысла, не только под гнетом долга, но и под страхом смерти. Сразу по нескольким причинам. Остановлюсь лишь на двух, важнейших. 

Первое. Американцы к возникшей ситуации никакого отношения иметь не могли. Если бы инициатива исходила от них, если бы они были причастны к закладке «информационной мины», что было бы величайшей диверсионной акцией тысячелетий, даже всех времен и народов, то наверняка в той крайне обострившейся обстановке, возникшей в период Карибского кризиса в отношениях с Советским Союзом ситуацией, воспользовались бы.

И потом не стали бы более полувека молчать, не сняв на эту тему, чего-нибудь голливудского, что-нибудь вроде «Звездных войн», «Армагеддона», «Зеленой мили», а то и покруче. Американцы же молчат до сих пор, как воды в рот набрали. 

Второе. Значит, не на американцев этот «сюжет» играет, не на них сработал. Значит «концы», точнее «исходник», карибской ракетно-ядерной «авантюры» нужно искать на нашей стороне. Это следовало из содержания и характера документов. Ниточка от всего «диверсионного клубка», мама мне на это намекнула, тянулась на самый верх.

А это для моего отца могло означать только одно: с нашей стороны не было и не могло быть предательства, речь могла идти только о сверхсекретной тайной операции невиданных масштабов, скажем, для того, чтобы использовать ракеты лишь в качестве мнимой, точнее декоративной, угрозы, которую распознать было бы невозможно даже в упор. Без намерения пускать их «в дело», что бы ни случилось. 

Вполне разумно. Не вывозить же ракеты, да ещё с ядерной «начинкой» за океан в полном боевом оснащении. Отец, совершенно неожиданно для себя оказался, как он,  по всей  видимости, считал, к  строжайшей тайне причастным, и как опытный офицер, служивший в годы войны штурманом в полку авиационной разведки, сразу понял: даже малейшим сигналом о своем «открытии» он может не только себя погубить, к этому ещё в годы войны успел притерпеться, можно было нанести невосполнимый урон крупнейшему за всю мировую военную историю полководческому стратегическому замыслу. 

Вот если бы отцовские мозги, да тогдашним советским государственным мужам да армейским генералам, под фуражки и шляпы, в облысевшие и поседевшие головы. Но оказалось, что при одинаковых исходных данных, они, эти головы, пришли к совершенно иному решению. Недавно из телепередачи «Момент истины», узнаю «сенсационную» новость. Оказывается, в советско-партийном и армейском руководстве как раз в связи с надвигавшимся Карибским кризисом возник серьезный разлад по вопросу ввязываться или нет в прямое противоборство с США. 

Н. Хрущев и еще несколько верных ему партийных функционеров, рвались в бой, военная элита, фамилии повторять не стану, в союзе с конгломератом высших чинов из КГБ и других спецслужб, всячески этому противились, полагая, что нагнетание напряженности с помощью размещенных на Кубе ракет неминуемо приведет к войне, которую они считали не только губительной, а вообще недопустимой. Убедить Хрущева отказаться от намеченных планов не удавалось. 

Тогда была осуществлена невиданная доселе тайная операция: советские спецслужбы при согласовании своих действий с военным руководством страны вступили в прямой контакт с американскими спецслужбами и предложили оперативно и конфиденциально обмениваться важнейшей информацией по вопросу об обеспечении взаимной безопасности и предотвращению назревающего военного конфликта. Мысль, здравая, вполне в духе Штирлица, вот только додумать её до конца не сумели, а, может, не захотели. Такой вариант я бы тоже исключать не стал. Он бы оказался вполне в духе нынешнего времени. Рыночный…

В установлении необходимых контактов и налаживании каналов связи участвовал, как следовало из упомянутой  уже телепередачи, полковник Пеньковский, который для этого был превращен в так называемого «двойного агента». Судебный процесс над ним, люди постарше, которым лет за шестьдесят, наверняка помнят. 

В телепередаче намекнули, что с «подачи» своего бывшего начальства Пеньковский воспринимал суд как инсценировку, потому и смертный приговор встретил спокойно. История с кубинскими ракетами в суде не фигурировала, как бы еще раз давая Пеньковскому возможность понять, что действительно серьезные акции, в которых он замешан, остаются в тайне, значит, и опасаться за исход суда нечего. 

О том же самом во время тюремного свидания ему сообщила жена. Рассказала она также о помощи, которую оказывают ей и их детям бывшие коллеги Пеньковского, вплоть до подготовки отъезда всей семьи за рубеж, в Америку. О семье и детях, вроде бы действительно позаботились, а Пеньковского всё-таки расстреляли. Видимо он слишком много знал, из того, чего живым знать не следовало. 

В итоге в тайной советско-американской операции всё свелось к передаче непосредственно в руки президента США Д. Кеннеди важнейшей стратегической информации и сведений о действиях советской стороны, направленных на «нейтрализацию» военных приготовлений. До сведения Президента США было доведено, что размещенные на Острове Свободы ракеты небоеспособны и непосредственного участия в боевых действиях не пригодны. 

Все это делалось под гарантию со стороны США ни в коем случае не прибегать к использованию ракетно-ядерного оружия против советской ракетной базы на Кубе и вообще против Советского Союза. Планета от мировой ракетно-ядерной войны вроде бы была спасена. Вот только способ «спасения» каким-то не очень хорошим душком отдает. 

Как-то уж слишком легко представители высших политических и военных элит, лидеры двух великих держав, до шпионского уровня докатились, вместо того, чтобы благоразумно обо всём, что с помощью шпионской интриги было достигнуто, на основе здравого смысла договориться. Хотя бы для того, чтобы туда-сюда ракетно-ядерный хлам через океан не таскать.

Общий тон телепередачи, из которой я узнал подоплеку Карибского кризиса в совершенно ином ракурсе, чем она выглядела в размышлениях об отце, был тоже какой-то двусмысленный. С одной стороны, вроде бы замечательно, что ракетно-ядерную войну предотвратили, но с другой, зачем тогда в её «нутро» влезали, с третьей, – похвально, что в ближайшем окружении Хрущева нашлись люди сумевшие, противопоставить его агрессивно-волюнтаристскому норову, стремление предотвратить угрозу войны. Но, в-четвертых, наконец, почему не нашли способ сделать это как-то иначе.

Пусть обманом, пусть с подвохом, пусть из-за угла и под прикрытием, на войне как на войне, но без предательства. Я больше, чем уверен, американцы не заикаются об этой истории только потому, что понимают: даже у предательства должны существовать границы, которые ни при каких обстоятельствах переступать нельзя. Вот и не хотят хвастаться, что таким «беспредельным» предательством воспользовались.  

В каком мудрёном «военно-политическом ребусе» отец  сумел правильно разобраться, даже в мыслях, не нанеся ущерба ни собственной офицерской чести, ни человеческому достоинству и авторитету «отцов-командиров» в маршальских погонах?! У него было достаточно оснований считать, что его «на вшивость» проверяли. Не доложит, могли на следующий день к «стенке поставить». 

Так что, не сообщая о «находке», отец жизнью рисковал. В честность своих командиров свято верил. Выходит, они его предали. Сообщи мой отец тогда о сделанной им находке, они бы, я в этом уверен, тут же распорядились бы о его ликвидации. Он же в их «патриотизм» верил, до самой кончины о них по-доброму думал, их верность воинскому долгу и армейской присяге под сомнение не ставил. Даже нашел их предательским действиям разумное объяснение. Более того, сам себе доказал их военно-стратегическую целесообразность. 

А ведь, согласитесь, повод, заподозрить командование в предательстве, конечно же, был. В отцовских предположениях, которыми я сегодня руководствуюсь, полководческий смысл присутствует, а вот в тогдашних высочайших решениях и действиях государственных мужей и воевод, на мой взгляд, в отличие от телевизионного «Момента истины», нет. Ни мудростью, а трусостью и шкурничеством отдает. Чтобы предать и не проиграть, много ума не надо, вы эту возможность своим предательством у противника выкупили, а вот без предательства победить, это уметь надо. Мой отец наверняка сумел бы, будь он жив в свои сто лет…

Здесь, на Карибской ракетно-шпионской эпопее   можно было бы и  точку поставить. Но интуиция подала сигнал: не мог такой кризис как Карибский    просто так закончиться, без   внутренних «разборок» как в военно-правительственном   и военно-политическом   стане  СССР, так и Соединенных Штатов Америки. 

Нет ли здесь причинно-следственных связей с последовавшим в ноябре 1963 года убийством Дж. Кеннеди, а в октябре1964 года с довольно загадочным и таинственным отстранением Н. Хрущева от руководства партией и страной?.. Если кто-то скажет, что это случайные совпадения, позволю себе не поверить…

 Если взглянуть на оба события, а именно, -  устранение  с  мировой  арены  двух  важнейших  лидеров  сверх держав  США и Советского Союза, причем, почти одновременно, -  под углом зрения характера и масштабов их взаимозависимости и взаимосвязанности, да еще добавить к этому абсолютно совпадающий персональный состав участников, то оказывается: дело   как в  США, так и в Союзе,  пришлось    иметь не с двумя разрозненными событиями, а с разными фазами одного и того же явления, где, первое – предыстория, а второе, – общий итог и конечный результат обеих фаз. Попытаюсь доказать это на примере нашей страны. Американцы в своих делах пусть разбираются сами. 

Суть первой фазы в двух словах: острая политическая коллизия, возникшая в государственном и партийном руководстве СССР между двумя разными подходами к острому кризису в советско-американских отношениях, грозила перерасти в прямое вооруженное противоборство с американцами из-за размещения советских ядерных ракет на Кубе. 

ПЕРВЫЙ ПОДХОД, назовем его условно, агрессивно-политическим, возглавил Н. Хрущев, действуя практически в одиночку, в характерной для него манере «агитатора, горлана, главаря», отстаивал непримиримую классовую позицию: «добиваться своего до конца, не взирая ни на какие угрозы». 

ВТОРОЙ ПОДХОД, по составу участников, имея в виду   представителей высшего военного руководства страны, включая Министра Обороны Р. Малиновского, Маршала Авиации и ракетных войск В. Вершинина, Председателя КГБ А. Семичасного, других ключевых представителей ВПК сложился в своего рода   военно-технократический альянс. Здесь возобладал «примиренческий настрой», стремление к достижению компромисса, предотвращению прямого ракетно-ядерного столкновения между СССР и США. 

В результате возникла парадоксальная ситуация: принятое решение оказалось расчлененным на две несовместимые части – агрессивно-политическую и военную-технократическую. Н. Хрущев, мобилизовав весь свой эмоционально-харизматический потенциал «революционера из народа» настоял на том, чтобы ракеты были размещены на Кубе «в полной боевой готовности», «во исполнение интернационального долга», военные и спецслужбы со своей стороны, сделали всё, чтобы эту «боевую готовность» нейтрализовать. 

Дело дошло до неслыханного и невиданного взаимодействия между военным руководством и спецслужбами обеих стран, США и Советского Союза, с целью не только фактической нейтрализации ракет, но и агрессивной политической активности Н. Хрущева. 

Ключевая «фишка» это грандиозной военно-политической интриги состояла в том, что от начала Карибского кризиса до самого конца, Н. Хрущев о «миротворческом предательстве» военного руководства страны ничего не знал, в то время как президент США ДЖ. Кеннеди был информирован обо всем «по полной программе». Даже двум: советской и американской. Для Хрущева суть случившегося открылась, надо полагать, гораздо позже. Нашелся видно, «информатор», донес. Как же без этого… 

В итоге Карибский кризис сошел «на нет», прямое вооруженное ракетно-ядерное столкновение было как бы предотвращено. Пока широкой общественности, оставалось неизвестным каким образом это случилось, исход считался позитивным. Теперь, в свете новых обстоятельств, мнение на этот счет, может оказаться не столь однозначным. Прежде всего, с учетом последующих событий, связанных с отстранением Н. Хрущева от всех партийных и государственных постов.

 И чем больше задумываюсь над этим военно-политическим дуплетом, тем лучше и глубже начинаю понимать: не могла «карибская история» пройти бесследно для внутриполитической ситуации, без «выяснения отношений» между Н. Хрущевым и его оппонентами из рядов политического «генералитета» и «маршальской» элиты.

Есть свидетельства, (в частности, мемуары бывшего главы КГБ В.    Крючкова), о намерениях Н. Хрущева дать «жестокий бой» всей партийно-государственной и военно-промышленной советской верхушке. Но главный для меня вопрос всё   равно оставался без ответа: почему Н. Хрущев, собираясь фактически вступить со своими «обидчиками» в смертный политический бой, действовал практически изолированно, что называется «один против всех», даже не пытаясь обрести соратников и союзников, найти поддержку в силовых структурах и в армейском руководстве? То есть, именно там, где он её получил накануне ХХ съезда КПСС, выходя на него с программой разоблачения «культа личности И. Сталина». 

В контексте того, что рассказываю, вспомнилось одно из телевизионных выступлений Евгения Евтушенко. Он вспоминал об одной из личных встреч с Н. Хрущевым как раз незадолго до его отстранения со всех постов. В частности, с недоумением обратил внимание на то, что Н. Хрущев совершенно неожиданно, практически вне связи с темой разговора, вдруг сказал: «Скоро мы вообще распустим Коммунистическую партию, она свою роль сыграла, а коммунистическим объявим весь советский народ». Евг. Евтушенко списал это намерение на счет «фантастического полета» мысли тогдашнего советско-партийного лидера. А зря… 

Мыслил Н. Хрущев в этом направлении «чисто конкретно». По всей видимости, он рассчитывал произнести эту фразу непосредственно с трибуны пленума, но обращенную не к присутствующим в зале, а ко всему народу. Что это была за фраза, или какой она могла бы быть, судить не берусь. По всей видимости, Хрущев надеялся, что услышав её, на его сторону, а не на сторону КПСС «встанет весь советский народ». 

Стратегическая мысль вполне в духе хрущевского спонтанно-волюнтаристского мышления. А ведь могла сработать…Ведь он, это следует из слов, произнесенных в беседе   с Евтушенко, не к свержению коммунизма собирался призывать, а выступал   за приобщение к нему «всего советского народа». Идея «перестройки» – « прозревший  народ против  закостеневшей партии», как это произошло  в  период  горбачевской "перестройки", могла сработать на двадцать лет раньше.Но, как  известно, на пленуме Хрущева даже к трибуне не подпустили… 

Но при чем здесь ваш отец, даже с уникальной историей его причастности к Карибскому кризису, возможно спросит читатель. Научиться разбираться в будущем можно только самостоятельно, за счет собственных усилий и умений. Так-то оно так, если бы я не считал отца     основателем «династии   поступков». Жизненные принципы      как жить, на какие критерии ориентироваться, он мне передал, конечно же, не   в контексте Карибского кризиса, не в «перестроечные» годы, не в ходе событий 1991-го и 1993-годов, не с приходом В. Путина к власти.

 Это произошло гораздо раньше, когда на примере с наградным «тетешником» отец   завещал мне   всегда    сверять свои мысли и действия с династическими для нашей семьи критериями поступка: «В нашем роду принято    правдой, честью   и совестью дорожить! Запомни это». Запомнить-то я запомнил. Такое не забывается, но до конца, что эти слова значат, понял, пожалуй, только сейчас.

Что-то мне недавно подсказало, что слова «в нашем роду» уже тогда имело отношение не только    непосредственно к нему, ко мне, к моим детям, дочке и сыну. Не только к прошлой жизни, но и к будущей. Поэтому и решил своими мыслями на этот счет в нынешнем очерке поделиться. Найденная в семейном альбоме фотография, с отцовской надписью о Дне Победы, пришлась очень кстати. В критериях поступка, не формальных, а по существу, помогла разобраться.

  

  

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован